May 4th, 2006

hermione

Тема Деда не Раскрыта

Дед мой, о котором были уже попытки написать тут,тут и тут, заменил мне отца. Потому как отец мой, объявившийся, когда мне исполнилось уже 25 лет, мной воспринимается в целом благосклонно, но все равно отеческого места в голове не занимает. 6 числа деду моему 75 лет.

Меня всегда поражала прихотливость жизненного пути человека. В селе Денисовка Куростровской волости около села Холмогоры Архангельской губернии, в семье крестьянина-помора, никто не мог предсказать, что выходец оттуда поживет в Германии, обоснует сильнейший мировой университет и из Де Сиянс Академии сделает настоящую Академию Наук. И уж конечно того, кто в селе Бутка Талицкого района Свердловской области сказал бы в тридцатые годы прошлого века, что среди парнишек бегает Первый Президент Свободной России и ее конституционный гарант, не просто бы подняли насмех, но и в НКВД бы стукнули за антисоветчину.

Вот так и мой дед. Сын взбалмошной матери-грузинки и практически Штирлица. Родился в голодный год, пережил рахит. С года до шести лет Австрия, Германия, Швеция, даже писать начал не по-русски, а по-немецки. С шести до десяти - Москва и военный городок. С десяти до четырнадцати - эвакуация, деревня под Казанью, потом Тбилиси. С четырнадцати до восемнадцати - послевоенная Москва, шпанство, голубятни, и то, что моя грузинская прабабка называла "невозрастные игры". В восемнадцать поступил во второй набор во МГИМО и в восемнадцать с половиной встретил мою бабку. Потом он сделал безупречную карьеру - и академическую, и международную, и партийную. Комсомолец, спортсмен, общественник, член партии. Доктор наук, два образования, два иностранных языка, семь лет работы в Европейской Экономической комиссии ООН в Женеве, многочисленные публикации и книги на разных языках. Безукоризнено одетый, корректный, импозантный. Сноб и пижон, конечно. По молодости у него был очень тяжелый, нетерпимый характер, полностью выветрившийся к пенсии. После пятидесяти пяти дед стал ангельски терпимым и добродушным.

Я знаю его именно таким - безгранично добрым ко мне. Когда я слышала его шаги у входной двери, то готовилась к разбегу во весь длинный коридор, чтобы камнем повиснуть у него на шее. После рабочего дня он катал меня по ночной Москве. Потакал моим глупым детским слабостям. Зимой, несмотря на мои капризы, вытаскивал на лыжи и коньки, летом заставлял бегать с ним трусцой (фуу). А сколько он вытерпел моих подростковых истерик. И в 90-м году из последней своей заграничной командировки привез мне настоящие джинсы Ливайс, купленные чуть ли не на скупые позднесоветские суточные. В шестидесятый день его рождения, в одну из самых тяжелых весен своей жизни, я, надутая, висела у него на локте, волоча ноги, а он говорил мне: "Я счастлив. Я достойно прожил свою жизнь. У меня прекрасные дочь и внучка."

Сложнее всего писать про человека, ближе которого нету. Потому как "мысль, выраженная словом есть ложь" и все такое. Всех нюансов не опишешь. Мы мало с ним сейчас разговариваем, я отрезанный ломоть со своими проблемами, а он отошел от реальности в параллель, читает газеты, но не знает цен на фрукты, его уже страшновато выпускать одного из дома, но для меня сейчас самое большое счастье знать, что если я сейчас позвоню по телефону, то в ответ услышу родное стариковское ворчание: "Тебе конечно не я нужен, а бабушка. А сыночек твой вон бегает, слышишь, какой писк стоит."

Вышел на днях помочь мне, донести тяжелые пакеты до машины. Почки, травка, весенний воздух. Собачники с питомцами гуляют. Показал мне на окно над подъездом с улыбкой: "А вот тут кошки живут! Постоянно в окно выглядывают." Из-за очков блеснули любимые, чуть выцветшие голубые глаза. Кинуться на шею, как в детстве, сунуть руку в карман его твидового пальто, где для меня хранятся двушки и леденцы. Вернуться на денек туда, где его золотые руки промывают перекисью водорода разбитую коленку и бережно кладут лейкопластырь с чудо-фастином, я не буду хныкать и визжать. Придти злой и несчастной, лечь на его кровать под уютный плед, лежать, разглядывая корешки умных книг в его шкафу, слышать их с бабкой голоса на кухне, и постепенно отходить. Но я уже большая, фломастеры и блокнотики покупаются не мне, моя очередь быть для маленького человека тем, кем был дед для меня.

...Ребенок мой истово верит, что вот-вот изобретут лекарство от старости - та же байка, которую скармливали в детстве и мне. Как же мне жалко, что я в силу возраста не могу верить в то же самое.

Пишу и плачу.