NN (kalinnka) wrote,
NN
kalinnka

Nihil nisi bene

Путь тех трех недель, когда я возила бабку лечить ногу, впечатался в мозг до сантиметра. Каждое утро в половине десятого я подгоняла машину максимально близко к подъезду, глушила радио и включала обогреватель, потому что бабка постоянно мерзла, а музыку в машине считала признаком плебейского воспитания. Поднималась, выслушивала обязательные ворчания на тему, что вечно не вовремя, обувала ее, проверяла, все ли положено в ее сумочку. Раскладывала по дому плакаты для деда: "Вот твой обед", "Бабушка вернется в шесть". Мы медленно шли к лифту, а потом мучительно проделывали самый длинный отрезок, от лифта к машине. Помимо того, что надо было пройти шагов тридцать, нужно было преодолеть три ступеньки, а потом сесть на автомобильное сиденье. Бабка хваталась за перила, я подстраховывала снизу. Потом надо было широко раскрыть дверцу, перехватить ее костыли, поддержать за руку, а после того, как она приземлялась в моей хонде, аккуратно подтянуть ее ноги внутрь.

Когда мы доезжали до клиники, ритуал продолжался. Мы подруливали к служебному входу (нас уже знала вся охрана и пускала на парковку клиники без звука), после чего я парковалась дверь в дверь, и, обежав машину, вытаскивала бабку прямо к лесенке вовнутрь (еще четыре ступеньки). Когда она доходила до третьей, я, стоя ниже, обувала ее в бахилы, и оставался только путь до процедурного кабинета. Если предстояла только перевязка, необходимо было одолеть длинный коридор, и мы делали передышку на пару глотков воды у кулера. Если же впереди был день в стационаре, то никуда идти вообще было не надо, только подняться на лифте. Обратный путь с точностью до наоборот повторял путь туда, если не считать того, что мы заезжали купить всякую мелочь в окрестные магазины.

Поездки эти должны были протекать спокойно, но выливались в ежедневную нервотрепку. Для начала, бабка не помнила времени (которое не менялось), и либо была не готова к выходу, либо звонила мне на рассвете, чтобы недовольно заявить, что ждет меня который час. Она пыталась взять с собой деда, и приходилось ее уговаривать этого не делать. Она бунтовала против запрета врачей на передвижение и постоянно хотела выйти в магазин сама. Она настаивала на нейлоновых носках, хотя ее язва в них прела, а мои великолепные дышащие носки для тенниса, отданные скрепя сердце, игнорировала и упорно не брала с собой на перевязки. Она пыталась сбежать из стационара, и мне пришлось договариваться с персоналом, что я буду ее забирать оттуда только после разрешения заведующей или звонка лечащего врача. Она требовала, чтобы в ее отсутствие я кормила деда горячим обедом и звонила ему каждые полтора часа. Она хотела, чтобы Саша выводил дедушку в зоопарк и на аттракционы. Она корила меня за черствость и холодность, когда я ей противоречила. Когда я приезжала забрать ее из стационара, то заставала ее сидящей на краешке стула, напряженной как пружина, с прижатыми к телу костылями, чуть ли не с тапками в зубах, готовой бежать домой. Врачи были недовольны, поскольку после процедур ей полагалось лежать как минимум час, а она отказывалась и сидела как соляной столп. Медсестры корили меня, что я ее не кормлю, и поэтому она, голодная, стремится домой, хотя это было неправдой.

Причина большинства бабкиных капризов называлась дедом. Дед все это время проводил в квартире и прекрасно себя чувствовал, поскольку по причине своей деменции ничегошеньки не соображал. Ему вполне хватало автоматических навыков, чтобы поесть и даже налить себе к обеду вина, и после недели бабкиного отсутствия он даже внезапно опять научился звонить по телефону маме с мелкими просьбами и иногда поднимать трубку, когда звонят ему. При этом ход его витающей в тупиках мозга мысли был непредсказуем, и для нас с бабкой неприятным моментом было возвращение домой, потому что мы не знали, в каком настроении он нас встретит. (Бабка конечно же мне ни словечком об этом не давала понять, потому что, похоже, даже себе не готова была признаться, что дед уже невменяем.) Иногда он ржал и говорил, "поехали по магазинам и меня бросили", и это был наилучший вариант. А иногда он рявкал на бабку "ты совсем сбрендила, непонятно где шляешься весь день?" и гневно уходил к бубнящему дурь телевизору, бабка, не успев снять обувь, лепетала, "сейчас, милый, сделаю тебе чаю и бутербродов" и спешно ковыляла на кухню на своих изуродованных и в три слоя перевязанных ступнях, а мне оставалось только сжимать челюсти. Их домашний уклад под конец выродился в довольно уродливый фарс.

Но не это было самым страшным. Случился эпизод, когда я вдрызг разругалась с соседом из-за того, что он не пожелал передвинуть свою машину, чтобы бабка могла пройти к подъезду. Он загородил проход, собираясь грузить матрас, и отказался отъехать на несколько минут; матрас мирно лежал на крыше его рено логана, ничего бы с ним не случилось, но сосед пошел на принцип. В общем, я обозвала матрас сраным, а он заверещал, что мол раз я беременная, то мне все можно, и я решила сначала занести в дом вещи, чтобы дать ему несколько минут на отступление, а бабку оставить подождать в машине. В квартире обнаружился вполне дружелюбный дед, который приложил палец к губам и сказал, что бабка спит, он сам проверял, не шуми. И вот тут я поняла, что если с бабкой что случится, то дед просто этого не поймет. Ошарашенная, я спустилась к сраному матрасу и его хозяину, который-таки отъехал на пятнадцать сантиметров, и вывела бабку наружу. Бабка, надо сказать, прочувствовала момент, и, шаркая мимо и улыбаясь как святая старица, что в сочетании с искалеченной ногой просто било наповал, спросила соседа, пошто же он, добрый человек, не пособил. Сосед был обычным человеком и потому сильно сконфузился, и если бы не мой откровенно яростный взгляд из-за бабки, он бы даже извинился, но злая пузатая я его слишком сильно раздражала.

Через несколько дней - неожиданно для всех, включая саму себя - бабка умерла. Дед, как я и опасалась, подумал, что она спит, и если бы не домработница тетя Вера, тревогу бы не забили еще долго. На похоронах он окончательно сошел с ума. Конец истории известен - через двадцать восемь дней, полный лунный цикл, день в день - буйного помешательства не стало и его. До последних дней он бегал по квартире и искал бабку, бормоча ее имя. Сегодня год, как его не стало.

Они стоят у меня перед глазами, ждущие меня у подъезда в дедов день рождения, чтобы ехать за рассадой петунии (ежегодный обычай) - дед в идущей его глазам голубой рубашке поло, бабка в своих теплых кофтах, на костылях, с нагрудной сумочкой. Наш последний выезд втроем, за месяц до вышеописанных событий. Говорят, что отношения с человеком не прекращаются после его смерти - это и правда так.
Tags: famiglia
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments